«Куда вожди определяют детей, там и ищите будущее страны».

Беседа экономиста, историка, вице-президента Ленинградской областной торгово-промышленной палаты Дмитрия Прокофьева с корреспондентом издания «Фонтанка.ру» Ириной Тумаковой.

- Дмитрий Андреевич, в конце 2017 года мы узнали, что в стране одновременно растёт ВВП и падает промышленное производство. Как такое может сочетаться в одной экономике?

- А почему вы решили, что экономика у нас одна? У нас их две. Первая – это нефтегазовые компании, «Россия нефти», как точно выразился экономист Андрей Мовчан. А вторая – это всё, что не нефть. И вот там, где нефть, всё нормально. Цена на нефть стабилизировалась, любое повышение даёт приток нефтедолларов в бюджет и рост выручки нефтегазовых корпораций. Но всё остальное падает. Представьте себе, что так происходит в семье: один супруг зарабатывает всё больше, другой – всё меньше, но суммарно у них есть какой-то рост. Повышение цен на нефть поднимает сырьевую составляющую экономики и радует бюджет. Но всё остальное стагнирует.

- Нельзя ли что-то сделать, чтобы эти два сосуда как-то лучше сообщались? Чтобы второй член семьи, если следовать вашему сравнению, устроился на работу получше, начал зарабатывать?

- Так эта система ведь совершенно устраивает руководство страны.

- Нет, оно нам советует держаться. И сокращает расходы.

- Оно же не на себя расходы сокращает, правда? Вот я недавно услышал новость от Bloomberg: Россия – страна с самым большим приростом долларовых миллионеров.

- А ещё наши сограждане купили рекордное количество «Бентли».

- Вот-вот. Есть люди, у которых всё хорошо. И руководству кажется, что оно нашло такой «философский камень» роста. Госкорпорации получают прибыль, а ошибки их менеджмента компенсируются за счёт низких зарплат во всех отраслях, которые не связаны с сырьём. Но низкие зарплаты – значит, нет спроса. Потребительский спрос у нас обеспечивается импортом, и если нет спроса на импорт – значит, нет спроса на доллары. А нет спроса на доллары – золотовалютные резервы страны растут. Так что с их точки зрения – всё хорошо. Хотя долларами народ снова начал запасаться.

- Как может существовать экономика, в которую никто не хочет инвестировать даже внутри страны? Это же как двигатель, который не получает топлива: он не может быть вечным и рано или поздно должен встать.

- Двигатель нашей экономики – всё та же нефть. «Сосуды», о которых вы сказали, всё-таки сообщаются, и один всё время что-то подбрасывает в другой. В мире много примеров таких экономик.

- Какой бы вы предложили рецепт для экономики России?

- Для любой экономики. Во-первых, нужен действительно независимый Центробанк, независимая от правительства финансовая система. В которую власти не могут вмешаться вообще никак. Во-вторых, нужно независимое судопроизводство. И механизмы реализации судебных решений, независимые от желания начальника.

- Ещё про независимую прессу скажите.

- Если нет первых двух условий, остальное всё равно не получится. Ну а дальше – низкие налоги, простое их администрирование и прочие «мелочи».

- Этот рецепт многие повторяют, казалось бы – всё так просто…

- Нет, это как раз очень трудно. Англичане свою реформу, после которой король отказался от вмешательства в финансы, а банковская система и суды стали от него независимы, называют Славной революцией. До неё был страх, что король своей властью может и долги обнулить, и суд вершить, а после неё сразу и ставки по кредитам упали.

- У англичан ко времени Славной революции уже лет пятьсот парламент был. Нам сколько ещё Государственной думой любоваться, пока кредиты не подешевеют?

- Сейчас как раз всё может происходить очень быстро. Но нет мотивации. У нас многие проблемы упираются в элементарный страх собственников просто предать огласке свои состояния. Посмотрите, какая нервная реакция у верхушки, когда кто-то рассказывает об их дворцах и самолётах. Казалось бы: если ты сам уверен, что владеешь всем по закону, почему так боишься огласки? По телевизору показывают человека, который держит миллионы в коробках из-под обуви. Он их там держит потому, что боится показать. Лучше бы он их пропил, растранжирил, прогулял по московским клубам – это всё равно было бы полезнее для экономики. Развивалась бы индустрия развлечений. Но нет – держит в коробках. Пока в этих людях будет этот страх – у нас будут наши проблемы. Потому что деньги в экономику не попадают.

- Вы предлагаете всеобщую финансовую амнистию, чтобы люди не боялись «отпустить» деньги в экономику?

- Скорее, я предлагаю такую большую «сделку» между обществом и владельцами состояний, кем бы эти люди ни были.

- А вот есть политики, предлагающие другой способ: отнять неправедно нажитые состояния и поделить.

- Приведу вам пример. Франция, ХIХ век, очередная революция. Палата депутатов принимает закон о национализации банка Ротшильдов: его богатства должны быть возвращены народу. Комиссары приходят к Ротшильду. Он спрашивает: а сколько претендентов? Ему отвечают: ну как – весь французский народ, все 30 миллионов. «Замечательно, – отвечает Ротшильд. – Согласен. Каждый французский гражданин может пройти в кассу и получить свои 8 франков». Комиссары обалдевают: как – 8 франков? Ну так, отвечает Ротшильд, если разделить на всех, то каждому по 8 франков и получится.

- В России с 2012 года вдвое сократилось количество космических запусков: было 33 в год, а стало семнадцать. Государству так не хватает денег, что их экономят даже на космосе?

- Они и не экономят деньги. Просто нет спроса на космические запуски.

- А у американцев есть спрос на коммерческие запуски?

- У России сейчас нет объективных преимуществ, чтобы именно нам заказывали коммерческие запуски. Это отрасль, в которой все всех знают. И тот, кто хочет запустить спутник, прекрасно знает, почему в России упала ракета. Раз упала, два упала – и получается, что овчинка не стоит выделки. Запуски ведь надо страховать. Страховая компания спрашивает: ты чем полетишь? Илоном Маском? Окей, страховка стоит столько-то. Хочешь лететь с космодрома Восточный? Извини – сумма уже другая.

- Это значит, что каждый российский спутник, запущенный в мировой океан, увеличивает цену будущих запусков, делая их менее рентабельными для заказчиков?

- Конечно.

- У меня для вас ещё немного статистики. Гражданин России в последний раз становился лауреатом Нобелевской премии в 2010 году. У нас был перерыв и больше, но то – в начале XX века из-за революций и войн. Что сейчас мешает развиваться российской науке?

- Давайте посмотрим, кто были эти лауреаты в 2010 году.

- Константин Новосёлов и Андрей Гейм.

- И работали они в Голландии и в Англии.

- Гейм уже был гражданином Нидерландов, но Новосёлов – российский.

- Они оба уехали из России, просто в разное время. И это вопрос мотивации. Представьте: сидит где-то подросток с хорошими мозгами и читает в Интернете, что его соотечественник получил Нобелевскую премию. Как на это реагируют вокруг? Ну, премия. Ну, Нобелевская. Если вы хотите выращивать в стране будущих лауреатов, надо было за Новосёловым послать самолёт, предоставить ему самый большой зал в Москве, наградить высшим орденом, показывать его днём и ночью по телевизору как величайшую гордость страны. И со временем в стране выросло бы число подростков, которые понимают, что наукой заниматься – это круто. И родителей этих подростков. И начальников.

- Мне кажется, наукой занимаются всё-таки по другим мотивам. Да и Нобелевская премия сама по себе – уже стимул.

- А я и не говорю, что стимулировать надо людей науки. Стимулировать надо общество. Чтобы общество по-другому к науке относилось. Что сделал товарищ Сталин, когда захотел вернуть Капицу из Англии в СССР? Политбюро приняло специальное постановление «О Капице». Понятно, что таких людей, как Новосёлов, мотивирует не это. Но в обществе, желающем вырастить одного Новосёлова, должны расти тысячи подростков, которые захотят заниматься физикой. Это должно быть модно.

- Что мешает обратить на это внимание?

- Есть железный индикатор, который показывает, что на самом деле интересно власти, что перспективно в стране: это места, в которые власть определяет своих детей. Вот, скажем, перед войной – куда товарищ Сталин отправил сыновей? Старшего – в артиллерийскую академию, младшего посадил на истребитель. Оба воевали, старший погиб. Старший сын Хрущёва воевал, погиб в воздушном бою. Сыновья Микояна воевали, один погиб, младший стал испытателем самолетов. О чём это говорит? Тогда было понятно, что армия – это важно, потому что вожди отправляют своих детей туда. Война закончилась – куда отправил своего сына Жданов? В науку. Юрий Жданов был серьёзным химиком. Сын Берии стал инженером-конструктором ракет. Как и младший сын Хрущёва. Они все тогда шли в науку. Народ понял: ага, наука – это то, куда вожди реально смотрят, это перспективно. А кем был сын Брежнева? Заместителем министра внешней торговли. И отвечал за строительство газопроводов. Кем был сын Андропова? Заместителем министра иностранных дел, отвечавшим за представительства по торговле газом и нефтью.

- И народ понял: в торговлю и в нефть.

- К 1980-м годам народ понял: вот куда надо послать весь этот коммунизм, потому что смотрите, куда вожди определяют детей. Там и ищите будущее страны. Вот и сейчас, чтобы понять, как вожди видят будущее страны, надо взглянуть на их детей.

- Как взглянуть-то, если дети у них всё больше в других странах?

- Вот именно. Или в правлении госкорпораций.

- Вы можете предсказать следующую тенденцию? Куда начнёт пристраивать детей новое поколение технократов?

- А всё туда же. Ничего нового не появилось.

источник

=================

Помочь проекту:

Bitcoin: 1MoyekZiX8NoqUJyxCXmTDkHSWXQmbrb1F